Размышления настоятеля храма Преображения Господня в Ракове протоиерея Сергия Лепина, доктора теологии.
Как-то одна бабулька поделилась со мной своим недоумением — мол, такое словосочетание как «Воспоминание Адамова изгнания и Прощеное воскресенье» в названии минувшей недели слишком противоречиво: тема безусловного прощения прегрешений ближнего, к которому мы призваны, как-то уж слишком контрастирует с темой безоговорочного осуждения («проклятия») Божия, которое стало следствием греха Прародителей. Может, «Прощеное воскресенье» в качестве названия известного дня лучше бы смотрелось в соединении со словосочетанием, выражающим Божественную любовь и прощение?
Моя версия ответа.
Во-первых, тему прощения мы уже «проходили» в одно из подготовительных воскресений (о блудном сыне), а очередность их названий достаточно условна: недели можно было бы поменять местами и ничего страшного для их смысла не случилось бы. Прощеной теоретически могла бы стать любая их них — главное поставить ее на заговенье.
Во-вторых, Адамово изгнание — это именно та тема, с которой начинается история домостроительства нашего спасения: процесс реализации или усвоения плана Божественного прощения…
Рай как место и условие возможности единства человека и Бога перестал соответствовать искаженным потребностям человека: человек, пребывая в раю, уже парадоксально прячется от Бога. Возможности и даже необходимости рая для него болезненны и страшны — потому что в его сердце уже воцарился ад, который пришел незаметно. Бог перестал быть потребностью, которая в своем бесконечном расширении могла быть реализуемой только в раю — у прародителей появилась новое устойчивое свойство: желание дистанцироваться и спрятаться. Общество Бога неприятно и раздражительно для их природы — как яркий свет болезнен для поврежденного глаза.
Всякие там «проклятия», «гнев», «возмездие» — это казуальный язык описания. Он не абсолютен, а значит и не единственен.
Об изгнании Адама можно говорить не только как о казни, но и как о спасении: Бог помещает человека в условия, наиболее адекватные его искаженным во грехе потребностям — как малого ребенка, в своем ослушании сунувшего пальцы в розетку и получившего через это опаснейшую травму, экстренно помещают в реанимацию и подвергают его различным болезненным процедурам. Должен ли ребенок в полученной боли видеть гнев родителей, а в вынужденном «переезде» в больничку — родительское наказание? Нет. Реанимация — не самое приятное место в мире, но… если уж она понадобилась, то дай Бог, чтоб она оказалась доступной и лучшей из всех возможных.
Помните Лейбница, который доказывал, что наш мир наилучший из всех возможных? Так вот, он именно это и имел в виду: наш мир есть именно то, что нужно для нашего спасения конкретно — в перспективах Боговоплощения и Искупления. Он, этот мир, лучший, но не с точки зрения наших мечт, а с точки зрения Божественных планов. Как лекарства: лучшие из них не те, что вкуснее (разве что только при прочих равных…)
Обычно Великий пост, или святую Четыредесятницу, мы возводим к сорокадневному посту Христа в пустыне… Но этого явно недостаточно: наша календарная и литургическая традиция предлагает увидеть в Великом посте метафору или, если хотите, икону целостности истории прощения человечества от момента изгнания Адама до Сошествия Христа во ад и Его Воскресения. И исполнявшиеся этим днем пасхальные стихиры — они не только для тех, «кто не доживет до Пасхи», но и для тех, кому нужна подсказка для того, чтобы уловить аллюзию на эту целостность.
Давайте посмотрим шире! Не то чтобы Адам изгоняется из рая (он ведь УЖЕ в аду!) — Адам, напротив, отправляется Богом на поиски рая, или на поиски Того, Кто его туда приведет… Адам изгоняется из… своего ада, завладевшего его природой, и из которого ему, бедняге, самому-то и не выбраться — без Божественной помощи.