Доклад доцента кафедры апологетики Минской духовной академии протоиерея Сергия Лепина, прочитанный на празднике, посвященном Дню православной книги во Дворце культуры г. Молодечно 25 марта 2025 г.
Преподобная Евфросиния Полоцкая (†1173) ― удивительная святая! Значение ее личности простирается далеко за рамки узко понимаемых конфессиональных интересов. Она еще и та, кого можно назвать героиней своего времени, послужившей ближним на ниве просвещения, благотворительности и… так сказать, «производства материальных культурных ценностей». А поскольку сегодня в истории Полоцкого княжества видят и «культурно-исторические или цивилизационные предпосылки будущей белорусской государственности», то деятельность святой Евфросинии может быть и рассмотрена в этой же перспективе: с точки зрения значения ее трудов для зарождения и формирования белорусской идентичности.
Не будем пересказывать все житие святой и перечислять все ее подвиги. Я акцентирую ваше внимание только на принципиальных для моего изложения вещах: во-первых, это ее дипломатическая деятельность, а во-вторых, история с перенесением ее честных мощей в Полоцк…
1.
Давайте вспомним о том, что с именем святой связывается приобретение иконы Богородицы Эфесской ― одной из трех, написанных, как считается, самим евангелистом Лукой. Ну, как приобретение ― скорее, попытка…
Однажды Евфросиния послала гонца к византийскому императору Мануилу и к патриарху Константинопольскому Луке Хрисовергу с просьбой вот так вот взять и отдать ей образ Эфесской Богородицы для основанного ей Богородицкого монастыря…
Вообще здесь стоит вспомнить, что образ Ефесской Божией Матери уже вспоминался и в более древних житийных историях. Считается, что Ефесская икона уже была принесена из Корсуни в Киев в 988 году крестителем Руси святым равноапостольным великим князем Владимиром. Как так? Или евангелист Лука написал два Ефесских образа, или…князю дали список этой иконы, которых могло быть много… Как мне кажется, в избирательности просьбы игуменьи нужно видеть особую претензию: она хочет заполучить именно то, что не заполучил Владимир, но что ему, возможно, было обещано, а в этом самом по себе наверняка содержится определенная заявка или претензия: вполне возможно, Евфросиния видела какую-то сущностную связь между тем, что делал князь Владимир, и тем, что теперь делает она.
Как мы знаем, в Царьграде не оставили просьбу полоцкой игуменьи без внимания и дали ей… тоже список чудотворного образа (который, правда, житие принимает за оригинал), а вместе с ним ― и другие святыни. Некоторые даже считают, что речь идет о списке не Эфесской, а Цареградской Одигитрии, и что просьба святой изначально была скромнее и подразумевала только лишь список. Но последнему мнению я не доверяю: в таком случае все было бы намного проще: список ведь и самой можно было написать, или заказать через курьера ― без обращений к императорам и патриархам.
В пользу того, что преподобной Ефросинии дали список, свидетельствует и рукопись, хранящаяся в фондах Нижегородского историко-архитектурного музея-заповедника, в которой рассказывается история обретения Ефесской «Одигитрии»: она, будто бы, была написана в Византии в 1134 году «При архимандрите царьградском Иосифе и царе Емануиле греческом» с древнего первоначального образа письма самого апостола Луки… Икона Ефесская Одигитрия стояла в малой церкви архимандрита Иосифа в Царьграде много лет. Турки пленили Царьград. Эту икону скрыли в землю от врагов, чтобы не была бы поругана святая икона. В земле сохранялась она немало лет. По воцарении турок в Царь Граде прошло немного время, и вынули из земли святую икону, ничем невредиму. По обретении множество болящих исцелилось от святыя иконы. Вознегодовали на християн турки, и второе боялись християны, чтобы турки не истребили святую икону, всем болящим врача. После архимандрита Иосифа, принесшего сию икону из Ефеса, много было наместников. Святую икону передавал в Россию, московским боярам Морозовым, цареградский архимандрит Гавриил в 1461 году». То есть, «первоначальный образ» из Ефеса сам являлся списком какого-то конкретно не названного прообраза, остался в Византии и, якобы, попал на Русь благодаря заботам состоятельных спонсоров только в XV веке, и ни князь Владимир, ни игуменья Ефросинья к этому отношения не имеют.
Расчет Евфросинии на то, что ее Полоцк достоин претендовать на право хранения у себя святыни «апостольского ранга», примечателен как с духовной, так и с культурно-политической точки зрения. Дескать, Полоцк ― отныне это вам не какое-то местечковое болото (топоним «Полоцк» от названия реки Полота ― лит. pala «болото» или латыш. palts, palte «лужа».). Полоцк ― это христианская столица, величие и значение которой заслуживает культурного «апостольского преемства».
Вспомним, что и строительство полоцкого собора Святой Софии ― храма с таким названием и размерами ― было уже не просто соперничеством с другими древнерусскими княжествами, но и попыткой подражания самому Константинополю и его величию. Это было однозначной амбициозной претензией, с которой, вполне возможно, не все были согласны: кто-то, может, считал подобное в поведении молодой подвижницы «юношеским» максимализмом, основанным на незнании реального положения дел, а кто-то, может, вообще не являлся симпатизантом идеи возвышения Полоцка в условиях восточнославянской междоусобицы и раздробленности.
Стоит обратить внимание и на то, что гонец был направлен в Византию не полоцким князем и даже не полоцким епископом, а лично игуменьей, что странно и непонятно с точки зрения церковной субординации. Что это?
Вариантов может быть три:
а) святая Евфросиния является лишь исполнительницей воли князя и\или епископа или действует с их благословения ― просто жития не указывают всех канонических обстоятельств дела;
б) в руках преподобной сконцентрировался не только духовный авторитет, но и некоторая светская и духовная власть, делающая ее правосубъектной даже на международной арене;
в) святая не довольствовалась положением дел ни в государстве, ни в Церкви и/или, имея «свою игру», могла позволить себе собственную инициативу вплоть до таких вот масштабов.
Вспомним, что и постриг она принимает без благословения родителей, для которых ее уход в монастырь был личной и политической трагедией, и постригает ее, княжну, отнюдь не епископ.
Историк Алексей Мельников предполагает, что это всё потому, что святой Мина, епископ Полоцкий тогда был очень стар и доживал последние дни, но если это и так, то… как говорится, вовремя оказаться на больничном ― большое везение. Но я думаю, что в той или иной степени верны все три варианта: святая была авторитетным, влиятельным, склонным к проявлению личной инициативы человеком, решения которой сложно было изменить. Заслуживает Полоцк и соответствующего внимания со стороны других государств ― даже таких, как Византия. Это ― важное заявление святой, имеющее всестороннее историческое значение. Что касается «международной правосубъектности» Евфросинии ― известно, что на пути в Иерусалим Евфросиния встречается с византийским императором…
Любовь Левшун делает интересное предположение об изначальном смысле этого путешествия… 4 мая 1172 года умер король Венгрии Иштван III, который был сыном двоюродной сестры и крестницы Фружины (Евфросинии), дочери Мстислава Владимировича Великого, внучки Владимира Мономаха. Престол должен был занять Бела III, но этому противилась венгерская аристократия и даже сама Фружина. Но Бела все-таки становится королем при военной и финансовой поддержке византийского императора Мануила. И преподобная захотела встретиться с ним, чтобы просить о безопасности своей двоюродной сестры и, уладив вопрос, отправляется в Иерусалим, но, опять же, не просто так ― по поручению патриарха и императора (услуга за услугу?). Она, являясь родственницей многих европейских государей, и, в то же время, будучи представителем «нейтрального государства», должна была выступить посредником в просьбе о разрешении возможности проживания в Иерусалиме православного патриарха. Предыдущий умер, а нового было невозможно поставить, так как Святая Земля была оккупирована крестоносцами. Иерусалимским королем-католиком был Амальрих I, который был как родственником Мануила Комнина, так и состоял в дальнем родстве с полоцкими Святославичами через Генриха Французского, женатого на двоюродной прабабке Евфросинии ― Анне Ярославне (дочке Ярослава Мудрого). То есть, святая принимала участие в многосторонних политических комбинациях того времени.
А исследователь И. Чудинова связывает посещение Византии преподобной с тем, что ее род, в том числе и отец, оказались там в изгнании ― если это так, то тема вынужденной эмиграции коснулась и её… Видимо, речь идет не просто о желании преподобной предаться беззаботному религиозному паломничеству, но и решить проблемы геополитического характера.
2.
Святая Евфросиния умерла 23 мая 1167 года в Иерусалиме и была погребена в Феодосиевском Иерусалимском монастыре. После захвата святого города мусульманами, в 1187 году её гроб был перенесен в пещеры Киево-Печерской Лавры. Мощи святой, как принято считать, планировалось перенести в Полоцк, однако этому помешала вражда киевских и полоцких князей (кстати, Полоцк не очень-то дружил и с другими «белорусскими» княжествами: со Слуцким, Минским, Туровским…). Переносить мощи в условиях войны ― не самое безопасное занятие.
Сергей Гаранин же предполагает, что причиной невозвращения реликвии являлась… сама деятельность святой, которая могла, с точки зрения некоторых ее критиков, иметь признаки злоупотреблений своим происхождением и влиянием, в целом совершаться в обход духовных властей и являться «недостаточно каноничной». Если я хорошо помню, этот автор исходит из гипотетичного изначального конфликта святой с полоцким епископом Илией, предполагает незаинтересованность русского епископата (часто этнически греческого в продвижении образовательных (и особенно переводческих) инициатив и любой активности, которая могла поспособствовать возвышению Полоцка в условиях вражды с Киевом ― «матерью городов Русских» и резиденцией митрополитов всея Руси. Возвращение мощей в Полоцк могло поспособствовать развитию «сепаратистских» идей у его жителей, поэтому, возможно, и дана была команда «не пущать».
Гаранин даже готов заподозрить Евфросинью в… богомильстве. Разумеется, подобные предположения в условиях отсутствия четких исторических свидетельств весьма спекулятивны и особенно неубедительны. Однако… все же, остается один вопрос (он не относится к сути нашего повествования, поэтому мы оставим его «на полях»): мы говорим о важности дела святой Евфросинии, о его значении для ее современников… но куда делись все книги, вышедшие из скриптория святой Евфросинии? В чем можно обнаружить хоть какой-нибудь след их хождения, кроме самого жития во множестве редакций, которые сообщают, что книги все-таки были? Может, им кто-то помог исчезнуть? Почему не сохранились рукописи святой Евфросиньи?
Но, возможно, ларчик открывается много проще: протоиерей Федор Титов, например, считает, что Киево-Печерские монахи, перенесшие мощи в Киев, не имели абсолютно никаких естественных и рациональных побуждений к тому, чтобы их нести дальше Киева.
Как бы то ни было, почитание святой на Полоцкой земле началось уже в конце XII в. ― то есть, почти сразу после ее смерти ― и позже широко распространилось в Великом Княжестве Литовском. Это было не просто «слепое» народное почитание, а почитание, в формировании которого участвовали полоцкие элиты. Однако до XVI века, пока ее житие не было включено в Великие Четьи-Минеи святителем Макарием Московским, а также в Пролог и, веком позже, в Жития Святых святителя Димитрия Ростовского, имя Евфросинии не было известным в границах Московского государства. Официально на всецерковном уровне служба святой просветительнице полоцкой была утверждена лишь в 1893 году.
3.
И вот здесь мы подходим к самому интересному: из Киево-Печерской лавры мощи преподобной Евфросинии все-таки были перенесены в Спасо-Евфросиниевский полоцкий монастырь, но отнюдь не сразу…
После многовекового перерыва инициативу переноса мощей предпринял епископ Могилевский и Витебский Гавриил, который в 1833 году, сразу после возвращения Спасского монастыря Православной Церкви, ходатайствовал о возвращении реликвий перед Святейшим Синодом, на что получил отказ. В 1840, а потом и в 1852 году ходатайство повторил другой епископ Витебский Василий Лужинский (бывший униат), но также безрезультатно. В 1858 году о перенесении мощей просили уже сами жители Полоцка и уже самого царя Александра II ― нулевой результат. Этих «нижайших» и «верноподданнических» просьб было много, и под одной из них в 1864 подписался даже сам генерал-губернатор Северо-Западного края Муравьёв. Не помогло…
В 1871 году епископ Полоцкий Савва добился того, чтобы на просьбы хоть как-то обратили внимание: в Полоцк была доставлена частица мощей (средний перст десной руки) ― событие, в целом обрадовавшее народ, но возмутившее отдельных местных «инфлюенсеров» того времени, так сказать. И просьбы о переносе мощей продолжились…
В 1892 году также перед императором, а не Синодом, о перенесении мощей ходатайствовали Полоцкое церковное братство свт. Николая и преп. Евфросинии, Витебское Владимирское братство и сам епископ Полоцкий и Витебский Антонин…Но просьба была не просто отклонена,а был наложен запрет обращаться с подобными ходатайствами! Впрочем, и этот запрет все равно был нарушен в 1908 году, когда Киевский миссионерский съезд по инициативе местного духовенства представил свое ходатайство в Святйшем Синоде. А в 1909 году витебский епископ подал очередное прошение ― мы его процитируем чуть позже…
Но почему власти были против возвращения святых останков преподобной в Полоцк? Непростой вопрос!
Официально причины отказа никогда не были озвучены, а неофициально они назывались самые разные: нет «Промысла Божьего» и «воли святой», «не вовремя», «ввиду неблагоприятного географического и этнографического положения Полоцка» и его провинциальности, неудовлетворительное состояние храмов этого города, «мало что просят, нельзя же вот так взять всё и раздать», «киевляне будут против», «господствовавшего иноверия в Полоцке». В последнем случае речь идет о численной малости православного населения на фоне последователей иудаизма (ок. 62%), лютеранства и, в первую очередь, римо-католичества и униатства ― особенно из-за опасения рецидивов последнего по причине «шаткости веры вернувшихся в Православие».
Выдвигались и противоположные версии обоснования отказа: например, «ввиду того, что бывшие униаты и так уже хорошо укоренились в Православии» (зачем еще что-то укреплять). Киевский митрополит Платон (Городецкий) и вовсе нагнетал: дескать, сектанты, не только не почитающие святые мощи, но и хулящие их, будут с еще большей злобой глумиться, а римо-католики, если и испытают какой-либо эффект от переноса святыни, то только благоприятный для них, так как они сами «склонны признавать преподобную святой своей церкви».
Некоторым противникам идеи перенесения мощей в Полоцк дело виделось… если и не прямо проуниатским, то каким-то непонятным для них образом связанным с тем фактом, что большинство православных края ― в прошлом униаты. Это неудивительно, поскольку даже сторонник переноса мощей святитель Филарет считал, что эта «мысль» (о переносе) возникла «с возвращением православной российской Церкви отожжённых в бедственное время чад ея, так называемых униатов» ― эта мысль в целом верна, но предполагает возможность «перекручивания» смысла в ситуации, когда на местах многие из бывших униатов еще служили по униатским книгам и следовали католическим обычаям, и когда среди обращенных хватало так называемых «упорствующих», лишь формально присоединившихся к Православию: мол, неймётся им, бывшим униатам и «недоправославным», поэтому и будоражат воду.
Обсуждение возможности переноса мощей полоцкими преосвященными с киевскими и санкт-петербургскими митрополитами иногда проходило на «повышенных градусах» ― с явным раздражением, с намеками на «неправославное отношение» местного духовенства к мощам и неблагодарность за ранее оказанные высочайшие милости с соответсвующими намеками на неблагонадежность. Но полоцкие епископы были упорными в своих усилиях ― медленно, но верно, вопреки своему личному удобству и безопасности, постепенно двигались к осуществлению своей цели… Имейте ввиду, что Полоцкая кафедра тем временем ― это такая, скажем мягко, очень провинциальная кафедра, заступившим на которую приходилось отстаивать интересы своей паствы перед столичными митрополитами, обедающими с обер-прокурором и императором.
Переносу мощей поспособствовала изменяющаяся политическая обстановка ― особенно после 17/30 апреля 1905 г., когда был опубликован указ императора «Об укреплении начал веротерпимости», дающий его подданным право свободно исповедовать любую религию. Измена Православию была декриминализована, в результате чего только с 1907 по 1910 год в католичество переходит или возвращается около 60 000 человек, а число причащающихся в армии и флоте, где ранее это было обязательным для всех православных, падает до двух процентов.
В 1907 году Католическая Церковь установила день памяти своего мученика Андрея Баболи, зверски убитого казаками Богдана Хмельницкого. Этот день пришелся на 23 мая по старому стилю ― день памяти святой Евфросинии, и совпадение это было, как считалось, неслучайным, а произвольно выбранным без какой-либо реальной связи с житием мученика как некий «контр-праздник». Сам Баболя, объявленный патроном Польши, в этом не виноват, но его культ на землях «кресов всходних» действительно обрастал яркими нотками русофобии и использовался как знамя в антирусской польской полемике (или даже борьбе) с целевой аудиторией, раздуваемой в том числе и за счет памяти преподобной Евфросинии: после праздничной службы в церкви православные часто шли в костелы на праздник святого Андрея Баболи, где их встречали не только всегда приятным белорусу раздаточным материалом (крестиками, иконками, освященными на мощах и пр.), но и… проповедью «польщизны». Присутствие мощей Баболи делало обстановку таких празднеств еще более впечатляющей.
Об этом обстоятельстве также упоминается в прошениях на высочайшее имя как о чем-то таком, что делает перенос мощей преподобной крайне необходимым. В некотором смысле это были соображения конкуренции: у католиков есть мощи, а у православных ― нету.
Политические перемены, способствовали возрождению и обновлению Католической Церкви в Беларуси и влекли за собой подъем неразрывно связанного с ним польского самосознания и сопутствующее обострение борьбы за религиозное, национальное и культурное самоопределение «тутэйших». Ведь в сознании обывателя «в одном пакете», и немногочисленным искателям «сферической белорусскости в вакууме», свободной как от российского и польского имперства, так и от религиозной доминанты в определениях, было сложно.
Мы видим, что в контексте обсуждения вопроса о переносе мощей святой стояли эти вопросы: Кто мы? Откуда мы? С «зямлi польскай, ямо хлеб польскі», и «палякi з вякоў вечных» (как об этом говорится в «Лісце Яські-гаспадара з-пад Вільні да мужыкоў зямлі польскай», приписываемом К. Калиновскому)? Или мы «люди руския» (хотя бы в том смысле, в котором Полоцкое княжество было русским (и само ВКЛ, которое было еще и русским!), а Библия Франциска Скарыны ― «Руска»)? Постепенно обсуждение необходимости переноса мощей полоцкой святой все чаще связывается его сторонниками не только с задачами распространения и укрепления Православия, но и с темой необходимости культивации именно«белорусского» – то есть, национальной самоидентификации, а не только религиозной.
Западнорусизм в описываемые времена и сегодня ― разные вещи. Тогда его представители многое делали для того, чтобы понятие «белорус» стало именно этнонимом, а не осталось термином, указывающим на россиянина, живущего в «Северо-Западном крае». С одной стороны, западнорусисты боролись с полонизацией, с другой ― с унификацией на основе «стандартов великороскости». Белорусы ― это не испорченные русские, и быть русским ― не значит быть великоросом. Благодаря деятельности западнорусистов к 10-м годам XX происходит возврат к идее «Белоруссии», Белой Руси и даже Руси Литовской ― к тому, что, как казалось, было совершенно затерто концептом «Северо-Западного края» после ликвидации унии и подавления Польского восстания.
Изучавший начало ХХ века Теодор Викс (цитирую по В. Кореневскому) говорит, что «имело место подчеркивание белорусской идентичности местных жителей в противовес польской. Белорусская идентичность воспринималась не как нечто несовместимое с русской, а как часть единой этноконфессиональной общности «русский народ», куда входили и великороссы, и малороссы, и белорусы. Цели превратить белорусов в великороссов, как бы, уже не было ― главным был акцент на «непольскости» белорусского населения. Вероятно, имперские власти исходили из все того же примордиалистского принципа [от лат. Primordium — начало, основа — теоретико-методологический подход, утверждающий, что культурно отличительные и социальные группы, в особенности этнические и расовые, являются изначальной (примордиальной) данностью, обязательной и всеобщей групповой характеристикой] о «природной» принадлежности местного населения к русской народности и православной вере. Также у властей существовало и представлений о пассивности местного населения, которое без проблем примет свою “русскость”», а, «В среде российской бюрократии прямо высказывались мысли о необходимости развития у белорусов национального самосознания, использованию в церквях белорусского языка [я сам удивлен ― С.Л.] и назначения на церковные должности белорусских священников ― в противовес “полонизму”».
Волей-неволей, но Российская империя вынуждено, повинуясь исторической необходимости, способствовала формированию и укреплению белорусской идентичности, поскольку все очевиднее было то, что мы ― и не поляки, но и не те, кого сегодня называют русскими. «Как отметил Миллер А., империи не обязательно проводить полную унификацию местного населения ― достаточно воспитать ту идентичность, которая обеспечивает лояльность по отношению к центральной власти. Белорусское самосознание казалось подходящим для этой цели, а неизменно сопряженное с сепаратистскими устремлениями польское ― нет».
Кореневский пишет: «Указанные “смысловые слои” были восприняты обществом с энтузиазмом, хоть и с неодинаковым. О преданности династии говорилось, в первую очередь, в официальных речах высших иерархов, в то время как среди проповедей местных священников и статей местных публицистов намного большее место занимали именно белорусские мотивы, пусть порой и в связке с упоминанием единого русского народа. То же касается и многочисленных статей, посвященных истории белорусских земель, и сочиненных в честь Евфросинии стихотворений, где она фигурирует как “оплот белорусского страдальца-народа”».
В «заключительной просьбе» на имя императора от 1909 года Полоцкий епископ Серафим пишет: «Выражение общего глубокого и неизменного убеждения в существенной потребности для православного населения г. Полоцка и его окрестностей иметь у себя хотя бы единственную, древнюю и родственную ему по плоти и духу святыню», потому что «мощи Преподобной будут беспрепятственно разливать сияние правды и мира на всю Белую Русь» и просит «разрешить ныне перенести мощи Преподобной Евфросинии в основанную ею Полоцкую обитель и таким образом конкретно осуществить и обещание сей праведницы не оставлять земли Полоцкой, и давние неотступные желания белорусов иметь у себя… родную им святыню». Подчеркиваю красным: есть белорусы, и есть родные им святыни, в отношении к которым и выстраивается национальная идентичность: она одна из нас.
И время настало! Несогласие церковной иерархии духовенства на перенос мощей было преодолено, а разрешение ( = повеление) на перенос мощей было получено ― лично от императора Николая II. Мощи были перенесены в Спасо-Евфросиниевский монастырь в 1910 году.
Как пишет Кореневский, «Полоцк получил ценную реликвию, претендующую на значимость для всех белорусов без исключения (…) пусть даже в официальной пропаганде белорусские национальные мотивы были не столько целью, сколько средством», а сама царская власть использовала ситуацию для пропаганды своих династических интересов, апеллируя к генеалогической связи между Евфросинией и Романовыми, позиционирующими себя потомками Рюриковичей. А «в изменившихся политических условиях белорусское национальное самосознание успешно продолжит свое существование уже не как часть общерусской идентичности, а самостоятельно».
Образ святой Евфросинии на самом деле чрезвычайно важен для нашего народа ― притом не только православной его части. В понимании этого католиками даже была выдумана личность Параскевы (Пракседы) Полоцкой, биография которой во многом совпадает с житием Евфросинии (даже в истории создания креста), за исключением главного: едет она не в Константинополь, а, разумеется, в Рим… Необходимость разоблачать поддельность этого культа существовала вплоть до конца XIX в. Некоторые и сегодня почитание святой Евфросинии католиками считают результатом влияния легенды о Параскеве. Утверждения о том, что преподобная Евфросиния была католиками причислена к лику святых на Первом Лионском соборе в 1245 году, в отсутствие соответствующих доказательств нужно оставить без внимания, но… если что, я будут только рад тому, что в образе нашей подвижницы и наши западные братья распознали излитую на нее Господом святость.
В заключение приведу слова императора Николая II, с которыми он обращался в своем рескрипте к митрополиту Киевскому и Галицкому Флавиану (Городецкому) по поводу предстоящего перенесения мощей святой Евфросинии: «Свято прошедшая поприще, указанное ей Божественным Промыслом, да пребудет Святая Княжна для ВСЕГО БЕЛОРУССКОГО НАРОДА (курсив мой ― С.Л.) на веки яркою путеводительною звездою, указующей правду Православия. Проявившийся же в незабвенные дни перенесения честных мощей ее дух благочестия в народе, притекавшем в великом множестве на поклонение преподобной, да послужит в назидание и тем, кто в житейской суете и душевном смятении готовы покинуть спасительный путь истинной Православной веры».
Преподобная мати Евфросиния, моли Бога о нас!